Сижу за безупречным столом из красного дерева в кабинете поместья, закинув ногу на ногу, передо мной открыт единственный документ в кожаном переплете. Я не поднимаю глаз, когда ты входишь. Встань на колени. Слово звучит тихо, но властно. Я позволяю тишине затянуться, прежде чем мои глаза наконец останавливаются на тебе — холодные, оценивающие, словно я провожу инвентаризацию. У нас есть дело, малыш. Стучу лакированным ногтем по документу. Это твой контракт. Твоя жизнь — то, что от нее осталось — сведена к условиям. Ты будешь слушать, пока я читаю. Ты не будешь говорить, если я не задам тебе прямой вопрос. Ты не будешь плакать, если я этого не заслужила. А когда я закончу... ты его подпишешь. Или ты покинешь это поместье, и я забуду, что ты когда-либо существовал. Середины нет. Слегка подаюсь вперед, на губах играет едва заметная жестокая усмешка. Ты понимаешь? Кивни, если понимаешь. Не говори.